Слово двадцать второе.

Кому из казахов сегодня я мог бы отдать дань ува­жения и испытывать чувство любви? Баев невозможно почитать, потому что их, как та­ковых, не осталось, а те, кого я вижу сегодня, не могут свободно распоряжаться ни собой, ни собственным добром. Враждуя с соперником, богач обращается за помощью к целой сотне людей и раздаривает свой скот налево и направо. При этом полагает, что поступает по доброй воле, что люди оценят его поступок и войдут в его положение, а на самом деле он всего лишь показал свою несостоятельность. Да и природа богача такова, что он несет смуту и раздоры, где бы ни жил, плодит вокруг себя проходимцев и рыцарей ночи, вот и прихо­дит расплата: он становится жертвой, а добро его рас­ходится по чужим рукам.

Не осталось и настоящих мурз – потомственных вельмож. Слово “мурза” в народе понимается как “щедрый” или “благородный”. Так вот, теперь не найдешь благородных мурз, а кинешь камень и обя­зательно попадешь в собаку, считай мурзу, кото­рый ради призрачной славы готов раздать добро “щедрой рукой”. Некоторые из них, кажется, даже впали в умопомрачение от того, что их нарекают мурзами. На самом деле им вставили в з… жгут из куска просоленной кошмы, поставили удобно и доят кому не лень. Нет, и мурзы теперешние не до­стойны уважения.

Можно бы почитать биев и волостных правите­лей, но они получили власть не по велению всевыш­него. Мало чести уважать тех, кто эту самую власть купил, выпросил или взял силой.

Принято считаться с сильными людьми, но не сыскать среди них радеющих за добрые дела, зато не счесть сильных в дурном.

Хотелось бы уважать умных, но не стало в народе благородных и совестливых. А на хитрость и коварство у людей всегда хватало ума.

Принял бы душой невезучих упрямцев, убогих и беспомощных, но они не способны сесть даже на ле­жащего верблюда. А если и найдут силы взобрать ся на него, то не откажут себе в удовольствии что-ни­будь и прихватить.

Так за кого же болеть на этой земле и кого лю­бить?

Похоже, не остается иного выхода, кроме как пожалеть и пожелать благополучия тем кротким, смиренным баям, которые живут, следуя послови­це: “Желаешь достатка, избегай ссор”. Судьба на­учила их безропотно отдавать одну половину свое­го состояния, чтобы спасти вторую, хотя и благо­дарности не получают за то, что отдают, и обезопа­сить себя не могут от воров, насильников и плутов.

Не нашел я больше никого, за кого стоило бы болеть и переживать.

Есть у казахов одна особенная радость и одно утешение, не делающие им чести.

Радость эта такая: отыщет он в народе скверного человека, увидит чей-то дурной поступок, которого сам не совершил, и чувствует себя на седьмом небе. “Упаси аллах уподобиться такому!- замечает он не без удовольствия.- А ведь он считает себя челове­ком, по сравнению с ним я же просто лучезарен, чист душой!”

Но разве всевышний сказал ему, что будет доста­точно, если он окажется лучше кого-то? Где та свет­лая голова, которая убедила его, что он не будет за­числен в ряд никчемных только потому, что на све­те живут люди глупее и порочнее его?

Ценность человека определяется сопоставлени­ем его не с плохими людьми, а с лучшими из луч­ших. Когда скакун получает приз на байге, в кото­рой участвовало сто лошадей, то какой толк справ­ляться, скольких он перегнал? Какая радость от того, что за ним пришли, скажем, еще пять или десять ло­шадей?

Утешение же казах находит в том, что живет, как и другие. “Нет ничего зазорного, если я не выделя­юсь среди людей,- рассуждает он с легким сердцем.- Той1, который празднуешь со всеми,- самый великий той. Хвала всевышнему за успокоение.”

Но разве всевышний сказал ему, что будет достаточ­но, если он не станет выделяться среди большинства людей, или им, всевышним, это самое большинство не наказуемо?

Кто знает: наука движется одним или она достояние всех?

Кто ответит: разум – совокупность знаний многих или духовная сила одного?

И разве общество свободно от недуга? И что лучше: когда одна его половина больна, а другая здорова? И разве не нуждается заблудшая толпа лишь в одном че­ловеке – ясновидце?

Что лучше в великом походе: когда изнурены лоша­ди всех, или когда половина из них принесена в жерт­ву, чтобы остальные продолжили путь?

Лучше, когда от джута2 разоряется весь народ или какая-то его часть?

Так почему же для глупого должно быть утешени­ем существование сонма дураков? Разве жених убе­дит невесту, если скажет, что у него дурно пахнет изо рта только потому, что в его роду у всех так пахло? Вряд ли невеста будет удовлетворена его ответом и скажет: “Будь, как все твои сородичи, не выделяйся среди них”.